Понять "Матрицу"

(отзыв написан в апреле 2006 года)

«Матрица» братьев Вачовски — это не фильм про будущее, про трагическое взаимодействие и борьбу человека с порожденным им искусственным интеллектом — уже хотя бы потому, что то проблемное направление досконально разработано Айзеком Азимовым с его «Роботами» и Джеймсом Камероном с его «Терминаторами». Полагать за «Матрицей» братьев Вачовски всего лишь римейк темы искусственного интеллекта, значит сильно недооценивать людей, выросших на стыке советской и европейской образовательных систем, действительных носителей и продолжателей польской культуры(1).

«Матрица» построена на метафорах — в строгом соответствии с канонами фантастического жанра. Ключевая метафора в «Матрице» — это образ машин, за которым стоит указание на средства организации общественной жизни (стереотипы, правила, традиции, законы и т.п.). Ключевая и проблемная идея на протяжении всей «Матрицы» для братьев Вачовски — это взаимодействие человека с «машинами» (социальными системами). Принципиальных типа отношения здесь два: либо принятие человеком этих «машин» такими, какие они есть, и в пределе — отказ от осознания вообще того, что такие штуки (организующие и нормирующие жизнь конкретного человека) существуют. Второй тип отношения — отказ от принятия власти «машин» и обращение своего внимания на них, на то, как они устроены и работают.

В истории европейской и русской(2) культур есть очень отчетливая идея отказа и отрицания правил и принципов жизни, навязываемых обществом человеку. В России эту идею стали называть «нигилизмом». Проблемность этой идеи заключается в том, что для ее носителей предельный целевой и ценностный горизонт составляют борьба и разрушение существующего порядка вещей (строя и т.п. — названия могут быть разными)(3). Сама по себе борьба представляется настолько захватывающей, значимой и невероятно сложной, что леность позитивного мышления получает вечную индульгенцию.

Главное, что утверждают братья Вачовски — Мир изменился, а если точнее — произошла Революция(4), а если еще точнее — идея нигилизма, идея борьбы против существующих социальных систем потеряла какую бы то ни было актуальность. Отныне нельзя «поднимать на флаг» нигилизм и искреннее не задаваться вопросом о будущем — о том, какой мир в этом будущем будет создаваться. Борьба против существующего порядка вещей больше не может быть целью и ценностью, она вообще бессмысленна.

Любопытно, что последняя часть «Матрицы» называется: «Matrix: Revolutions» — «Революции» — во множественном числе. Конечно, за этим можно увидеть многогранность революционного процесса, происходящего в «Матрице» (и мы ее увидим), но главное, на мой взгляд, что подчеркивается таким названием — отнесение «Матрицы» к современному действительному миру: революция произошла в Фильме, революция произошла в реальном мире.

Суть революции, произошедшей в «Матрице», заключается в гарантировании Архитектором права свободного выхода из Матрицы — тем, кто этого хочет и это может. То, что раньше составляло смысл существования целых поколений жителей Зеона, вдруг стало само собой разумеющимся правом каждого конкретного человека. Причем вовсе не благодаря борьбе этих самых жителей Зеона. В реальном мире это означает, что если человек не хочет жить по принципам, навязываемым ему обществом, и при этом понимает — почему он этого не хочет, и как иначе он мог бы выстроить свою жизнь — то, пожалуйста, — пробуйте, живите иначе, только не ломайте то, что делает жизнь большинства сносной и иногда даже немного счастливой.

В последних словах предыдущего предложения можно увидеть иронию, но, пожалуй, ее там нет, потому что братья Вачовски утверждают удивительную вещь: «„Машины“ научились любить». Как это понимать? — Принципы, на которых построено современное европейское общество, если сравнить их с тем, что было несколько веков назад, гораздо более толерантны, мягки, поддерживающи для каждого отдельного человека, — и это, на самом деле, ставит под большое сомнение идею отказа от принятых обществом норм и правил. — А нужно ли вообще из этого «естественного порядка» как-то выходить, вообще задаваться вопросом — достаточно ли он эффективен?

Еще один хитрый аргумент, призванный подкрепить это усомневание, звучит в разговоре Нео и сенатора во второй части «Матрицы», когда они сравнивают город машин и город людей и приходят к выводу (в лице сенатора(5)), что в обоих случаях люди и машины абсолютно взаимозависимы и друг без друга никак не смогут.

Любопытен режиссерский прием использования образа «агента Смита» по двойному назначению. С одной стороны, при помощи него братья Вачовски наглядно показывают жизнь «идеи-вируса» — учения, системы принципов и представлений, которая оказывается настолько мощной, что подчиняет себе любые другие идеи. Негативный характер «идеи-вируса» очевиден, если иметь в качестве одной из ценностей разнообразие. Успешным способом противодействия «идее-вирусу», который в итоге применяет Нео, становится старый комсомольский принцип: «Если движение нельзя остановить, то его надо возглавить.» Но более важно (и это вторая сторона использования режиссерами образа «агента Смита») указание на стратегию, осуществляемую Нео. Он формирует подконтрольным себе такой ресурс, который в определенный момент неминуемо становится ключевым и решающим. В «Матрице» это выглядит так, что Нео запускает «идею-вирус» и в итоге становится единственным, кто может ее остановить. Эта стратегия Нео носит явно неприятный, в чем-то террористический, характер; что еще раз подчеркивает минусы выбора человека в пользу свободы — остальные, «нормальные», могут не просто — не понять, а еще и в террористы запишут(6).

Даже чисто техническая, казалось бы, деталь — стремление братьев Вачовски к предельной совершенности спецэффектов — используется целенаправленно — для того, чтобы еще раз иначе сказать: «Хватит!» — Хватит бороться против существующего, занимайтесь созиданием нового. Ведь все потрясающие способности, освоенные Нео, хотя и периодически помогали ему существовать в этом странном мире, но нисколько не способствовали тому, что он в итоге сделал.

По «Матрице» оказывается возможным проследить эволюцию «машин», а точнее — социальных систем: от самых простых конструкций, к более сложным, включающим в себя в качестве одного из элементов склонность некоторых людей к нигилизму, к противопоставлению себя обществу(7). Жители Зеона ни разу не являлись свободными людьми — их жизнь и смерть, вся их история были расписаны по часам «машинами». Следующая ступень эволюции — «машины» научились любить. Принципы организации современного общества меняются в сторону все большего (в среднем) удовлетворения и счастья каждого отдельного человека. «Общество потребления» — это не ругательный термин, а действительность наших дней. И апофеозом того, что «машины» научились любить, становится легитимация права выхода — не нравится — не живите так, как другие — но, пожалуйста, не занимайтесь «обличительством», высмеиванием и прочей диверсионной дребеденью по отношению к миру обычных людей.

В виду всего вышепонятого возникает логичный вопрос — а что же сами братья Вачовски думают, позитивно-созидательно смотря в будущее? Я думаю, что им есть что сказать по этому вопросу. В «Матрице» же, они фактически говорят одно: «Красота спасет мир». Девочка по имени Сати, первое дитя Любви машин, создает изумительный рассвет (и этим заканчивается Фильм) — создает Красоту. И, кстати, утверждение Ф. М. Достоевского о том, что красота спасет мир — это вовсе не общетеоретическая фраза в стиле Горького о том, что человек рожден для счастья, как птица для полета, это предельно практическое указание на положение вещей: в Этом мире Красота — это единственное, что заставляет человека действовать бескорыстно и внепрагматично.

__________________

(1) Возможно с некоторой долей утрирования, но в то же время опираясь и на ряд подтверждающих фактов, можно утверждать, что Польша в истории Европы и мира — самая юмористическая и свободная страна. Ее ключевая геополитическая особенность — нахождение на стыке европейского Запада, с одной стороны, и России и классического Востока — с другой. Эта же черта свойственна очевидно всем территориям между Германией, Австрией и Грецией, с одной стороны, Россией и Турцией — с другой (это если смотреть на геополитическую карту двадцатого столетия). Но из всех этих территорий только Польшу можно назвать страной в полном смысле этого слова. Все иные «рубежные» территории либо постоянно находились под властью и контролем одной из сторон, либо служили ареной постоянных конфликтов и столкновений этих сторон. Польская культура оказалась единственным включенным и непосредственным очевидцем всех этих событий без фатальных последствий для своего существования и будущего. Фактически только она смогла воспользоваться этим уникальным положением «между» и сформировать собственную идентичность на отличии от внешних, на порядок более мощных культур и стран.

(2) В русской культуре эта идея видимо представлена более сильно. Во многом вероятно потому, что наше государство хитрее действовало по отношению к гражданам, чем в Европе (тем самым способствуя дальнейшим более изощренным размышлениям со стороны граждан) — например, уже в Позднем Средневековье было условно легализовано право отказа от жизни в «нормальном» обществе — легализовано в форме казачества.

(3) Скажем, советские диссиденты явились прямыми носителями этой же идеи. Для них вообще все было замечательно — вопрос о позитивных идеях устройства будущего страны не вставал в принципе, потому что как образец существовал «прекрасный» Запад (который тамошние местные, видимо просто в шутку, привыкли называть «диким»).

(4) Не стоит путать революцию с захватом власти — это разные понятия. Революция предполагает кардинальное изменение общественного устройства, случившееся, но при этом никак не следующее из «естественного» (эволюционного) хода вещей. Например, в 1968 году революция произошла (в мире, а не только во Франции), но никаких прямо связанных с ней процессов перехвата государственной власти не было.

(5) Нео в этом разговоре фактически выражает позицию социального инженера, говоря о важности отношения контроля — кто — машины или люди — организуют другую сторону в своих интересах.

(6) В демонстрации такой стратегии Нео вполне можно обнаружить аллюзию на историю коммунизма. Деятельность по политическому консультированию (реально — по организации ситуаций перехвата власти), сформировавшаяся на Западе и коммунизм, развернувшийся в России, происходят из одного идейного источника. В определенный исторический момент угроза мирового господства коммунистических идей стала ключевым козырем американских полит-технологов, который они блестяще разыграли и продолжают это делать до сих пор.

(7) Еще в середине XX века А. А. Зиновьев, анализируя устройство советского общества, обнаружил, что для устойчивости всей конструкции целиком, ей в каждой отдельной «ячейке» необходим такой элемент, как «отщепенец».